PrimaMedia, 7 января. В СССР писатель был фигурой общественного масштаба. Сегодня — чаще всего участником литературной тусовки. Известный писатель, поэт и драматург Юрий Поляков в разговоре с корр. ИА PrimaMedia вспоминает, как работала советская система, объясняет, почему талантливая литература пугала власть в 90-е, и говорит о новой попытке вернуть писателю статус.
"Правда-матка" о литературном сообществе
— Юрий Михайлович, в советское время литературный процесс был централизован: единый писательский цех, распределение гонораров и тиражей. Как бы вы описали устройство современного российского литературного сообщества? Есть ли в нем центр, или сегодня это поле независимых игроков?
— Прямо скажу, без обиняков: чтобы понять нынешнюю ситуацию, надо вспомнить советский писательский цех — единую структуру, похожую на министерство. Его тогда критиковали, а после развала поняли, что это была похвала.
"Сейчас пытаются восстановить нечто подобное, но разрушить было легче"
Тогда у писателей были и обязанности, и права: государственный стаж, социальный пакет. После 91-го года писательский труд приравняли к хобби. Но внутри тот цех был жестко разделен по взглядам. С распадом СССР распался и Союз писателей по идейному и "тусовочному" принципу.
В 90-е лучше всех жили писатели либерального толка. Они поддержали ельцинский переворот и получали финансирование от Джорджа Сороса. Их журналы платили сотрудникам по 1000$ при средней зарплате в 50$. Патриотические же союзы, вроде Союза писателей России, были нищими, держались на принципах и не шли на контакт с властью.
Ситуация стала меняться с началом СВО. Власть сначала, по старой привычке, попыталась консолидировать писателей через либералов, создав АСПИР. Туда вошли три либеральные организации, один патриотический союз и нейтральный Книжный союз. Но поскольку голосование было большинством, либералы всегда побеждали. На эту структуру тратили до полумиллиарда в год, а ее участники за все время существования на своих мероприятиях аббревиатуру СВО ни разу не произнесли. Для них СВО не существовало. Я, когда это увидел, демонстративно отказался с ними сотрудничать. Власть понаблюдала, понаблюдала и говорит: "Ни фига себе, за полмиллиарда в год они даже косоротятся СВО произнести". И разогнала их к чертовой матери в один момент.
Только тогда финансовые потоки перенаправили на патриотическое крыло. Сейчас идет попытка объединения на базе Союза писателей России. Главная задача — вернуть профессии статус. Но здесь встает другая проблема: статус размыт. Если в СССР на 280 млн было 10 тысяч писателей, то сейчас на 145 млн приходится 50–60 тысяч членов разных союзов. Регистрация ничего не стоит — плати взнос, и ты писатель.
"Сейчас впервые за 30 лет писатели патриотического, русского направления оказались в центре внимания и поддержки власти. Процесс идет, но система еще не выстроена"
— В советское время вы получили заветную корочку члена Союза писателей. Она сейчас хранится у вас?
— Да, конечно.
— А что тогда давал этот статус?
— По сути, членство в Союзе писателей давало примерно то же, что и членство в Союзе художников, Союзе кинематографистов или в серьезной научной организации. Этого было достаточно. Перечислю конкретно. Во-первых, члену Союза писателей шел трудовой стаж, даже если он нигде не состоял в штате. Это уже немало. Во-вторых, по нетрудоспособности мы получали 10 рублей в день. Бюллетенить можно было 103 дня — на 104-й день ты уже должен был идти во ВТЭК, чтобы получать третью группу инвалидности.
Но 103 дня, дорогие мои, — это больше тысячи рублей. А если учесть, что средняя зарплата тогда была около 120-130 рублей, то это почти годовая зарплата молодого специалиста. Это вам не шутки.
Кроме того, была возможность получить путевку в дом творчества, в санаторий, льготная очередь на жилье. Все это создавало ту самую социальную защищенность, которая позволяла сосредоточиться на творчестве, а не на выживании. Зимой — Москва, летом — Переделкино или Коктебель. Это была система.
Отношения власти и писателей
— Советская власть любила писателей?
— Власть понимала значение творческой интеллигенции, но к писателям относились с особым вниманием. Литературу считали базовым видом искусства, основой для кино и театра.
Система поддержки была продуманной. Во-первых, жилищный вопрос: писатель имел право на лишние 20 метров жилья, что в тех условиях часто означало отдельный кабинет. Во-вторых, разветвленная сеть домов творчества со льготными путевками. В-третьих, финансовые механизмы: повышенные ставки на радио, оплата рецензий в издательствах — 7-10 рублей за печатный лист только за чтение.
Но ключевым была система Бюро пропаганды художественной литературы. У каждого предприятия был фонд на культурные нужды, который надо было освоить до конца года. Писателей приглашали через бюро, оплата шла через их кассу. Поэтому в декабре начиналась охота за любыми авторами — могли умолять: "Слетайте на Камчатку! Выпишем 20 путевок!". Это были большие деньги.
— Какие условия были для вступления в Союз писателей?
— Считалось, что для вступления нужно иметь две книги — это был некий оптимум. Но могли и не принять по двум книгам, если они были слабенькие. Были и исключительные случаи, когда принимали по большим публикациям в центральной прессе.
Уже во время перестройки появилось несколько случаев приема по рукописи. Это касалось людей, у которых был некий конфликт с властью, их книгу тормозили, то есть они были не виноваты в том, что у них не было изданий, они давно должны были их иметь.
Но в обычное время прием был многоступенчатый. Сначала тебя рассматривали в местной писательской организации, потом ты попадал на приемную комиссию, затем на секретариат своего регионального отделения, и в конце — на секретариат Союза писателей СССР или РСФСР, в зависимости от того, куда вступал. В Москве точно было четыре ступени: Бюро творческого объединения, Приемная комиссия, Секретариат Московской писательской организации и Секретариат Союза писателей СССР. В регионах, возможно, три.
"При такой системе, понимаете, могли принять не очень талантливого или, скажем так, не особо одаренного, но усердного и мастеровитого человека. Например, он писал "рабочие романы" о рабочем классе. Писал их добротно, нормально. Это была, так сказать, литература не высшего полета, а может, и совсем не высокая литература, но все же гораздо больше литература, чем у большинства нынешних лауреатов "Большой книги"
— Лауреат "по совокупности".
— Прием действительно часто шел "по совокупности" — это была такая распространенная формулировка. Я ее, может, и не придумал, но хорошо запомнил. Однако безграмотного графомана принять было нельзя. Я помню случай, когда на секретариате "завалили" принимаемого заместителя министра иностранных дел, который писал скверные стихи. Его просто забаллотировали, и ничего нельзя было сделать.
— А как вас приняли?
— Меня приняли по двум книгам. В 80-м вышла моя первая книга с предисловием Владимира Соколова, за нее я получил премию Горького. Мне уже говорили: "Давай, вступай". Но секретарь парткома, фронтовик Кочетков, вызвал и сказал: "Юр, если бы ты не был секретарем комсомола, мы бы тебя поддержали. А так все скажут, что приняли из-за должности. Подожди вторую книгу".
Я подождал. Когда через год вышла вторая, меня рекомендовали Соколов, Ваншенкин и поэт-десантник Федотов. Вступил в 1981-м, в 26 лет. Это была редкость. Помню, на конференции объявили: "До 30 лет — три человека, старше 80 — четыре". Так я и стал самым молодым членом Московской писательской организации.
Юрий Поляков. Фото: ИА PrimaMedia
Регулятор литературного сообщества
— Возможен ли сегодня возврат к модели, где Союз писателей был бы реальным регулятором литературного сообщества?
— Я думаю, отчасти удастся, с учетом, конечно, тех экономических и прочих изменений, которые произошли в стране. Если те средства, которые государство 30 лет тратило абсолютно бессмысленно на вот этот либеральный клуб, оно будет тратить на патриотический клуб, то эффект будет, поверьте, более серьезный.
"Писатели патриотического направления все, как правило, государственники, и они понимают, что можно критиковать государство, но бороться с ним не надо. Разрушать — тем более. Надо искать с ним какие-то партнерские отношения, что всегда, кстати, и было. Не зря масса наших классиков работали цензорами"
— Госзаказ все-таки нужен, полагаете?
— Социальный заказ, конечно, был. Но если говорить о выходящих книгах, то это в лучшем случае 10%. Как, например, заказывалась литература о рабочем классе? Это делалось не напрямую. Советская система не дура была.
Все происходило иначе. Вот, скажем, издательство "Московский рабочий" открывало серию рабочих романов. И твой знакомый редактор за рюмкой водки говорил: "Слушай, ты слышал, что за роман в этой серии платят не 350 рублей за лист, а 500? А ты представляешь, сколько это при массовом тираже?". Вот такой был социальный заказ.
Были и другие формы. Например, когда начали осваивать целину или строить БАМ. Тебе прямо не говорили: "Напиши об этом". Тебя просто отправляли туда, и ты понимал, если напишешь — будет востребовано. Многие писали искренне, потому что стройки и вправду были грандиозные, а люди — удивительные. Но ты знал, что есть тематический план того же издательства "Молодая гвардия". И чтобы в него попасть, нужно было встать в очередь.
Кстати, одна из негласных привилегий члена Союза писателей заключалась в том, что ему раз в пять лет полагалась одна книга в издательстве. И он приходил к директору и говорил: "Ну вот уже четвертый год пошел, а меня даже в темплан не поставили. Я же писатель, ну давайте, надо что-то делать". Это не всегда срабатывало, но, как правило, помогало.
Как это работало на деле. Ты написал поэму о БАМе. Приносишь ее в "Молодую гвардию". Редактор Николай Петрович Машовец, царство ему небесное, берет рукопись. А заведующий отделом поэзии, Вадим Петрович Кузнецов, тоже царство ему небесное, говорит: "Вот, Николай Петрович, принесли. Володя Шленский принес сборник, вторая половина как всегда про личную жизнь, а вот в начале — поэма про БАМ. Надо печатать. Есть в темплане места? Нет? Но подумаем. А знаешь, Доризо там завяз со своей поэмой о Павлике Морозове, просит перенести на будущий год. О, тогда ставь этого!".
Вот вам механизм заказа. Это не "вызвали на ковер и сказали". Кто не хотел — тот и не играл в эти игры. Когда у меня "запретили" "Сто дней до приказа" (16+), никто не вызывал. Просто говорили: "Юр, с цензурой проблемы, потерпи". А один старый писатель тогда сказал: "Не расстраивайся. Если бы все шло гладко, значит, ты сказал уже привычное. А раз проблемы, значит, вытащил что-то новое. Жди". Я ждал и дождался. В отличие от тех, кто бросал шапку об пол и уезжал, где они были никому нужны.
— Как и артисты.
— Как и артисты, да. По крайней мере, мне вообще не приходило в голову из-за этого ссориться с советской властью, потому что она меня, в большей своей части, устраивала.
"Не пропустим": борьба с цензурой
— Юрий Михайлович, а это было ваше единственное столкновение с идеологической машиной — цензурой? И на что сегодня приходится тратить основные силы?
— Цензуру обычно воспринимают как Главлит. Но до Главлита из тысяч рукописей доходили лишь единицы, самые конфликтные, где требовалось серьезное разбирательство. Грубо говоря, какие-нибудь стихи Евтушенко, где он хвалил Солженицына. В основном все решалось на уровне редакторов, потому что редакторы в журналах и издательствах были одновременно и цензорами. Они не только работали с текстом художественно, но и приглядывали за идеологической стороной.
Я очень хорошо помню, как принес "Сто дней до приказа" в "Знамя" (18+). Там работала Наталья Иванова — из той семьи, что держала яйца в разных корзинах. У нас были хорошие отношения, но она затащила меня под лестницу: "Вы с ума сошли! Это спровоцирует нашего главреда! Не напечатают. Отправляйте за рубеж". Вот вам либерал на совдеповском посту.
Потом "Наш современник" (18+) заявил, что у русского человека не может быть иронии. А в "Юности" (18+) Дементьев пробил публикацию. Ему позвонила военная цензура: "Не пропустим". Он ответил: "Вы лучше бы Руста на Красную площадь не пропустили!" — и повесил трубку. Номер вышел.
Наказывали точечно. В моей второй книге было стихотворение "Монолог расстрелянному за невыполнение приказа. Владимиру Цыбину" (16+). Редактор Волобоев пропустил его, хоть и сомневался. Когда заметили, мне срезали 10 тысяч тиража, я получил вполовину меньше. Ему дали выговор, после которого он слег с инфарктом.
Но был и плюс. Если прорывался — становился знаменитым. Мое "ЧП районного масштаба" (16+) запрещали, пока не вышло постановление ЦК о комсомоле, где теми же словами критиковали те же проблемы. Тут же спросили: "А где у нас Поляков? Почему маринуете?". И повесть вышла.
"Если ты говорил что-то новое и шел до конца, тебя слышал весь Союз. "Юность" читали 40 млн. Ты становился влиятельным и хорошо зарабатывал. Я не знал нужды до середины 90-х. Сейчас все иначе. Прежде всего, сознательно размыто само понятие таланта"
Талантливая литература развалила СССР
— Сознательно?
— Сознательно. И у меня на этот счет есть своя версия. Дело в том, что талантливая, социально острая литература — будь то критический реализм или постмодернизм — стала, по мнению тех, кто взял власть в 90-е, одним из инструментов развала СССР. Они использовали критический пафос даже писателей-державников, которые просто хотели улучшений.
"Когда я писал "Сто дней до приказа", разве я хотел развала армии? Нет — я хотел сильную армию без дедовщины. Но новая власть поняла: те, кто помог свалить коммунизм, могут свалить и их. И тогда было решено маргинализировать эту влиятельную часть литературы"
Сначала ее убрали из эфира и газет. Когда я в 2001 году пришел в "Литературную газету" (16+), оказалось, что имен Распутина, Белова, Кузнецова там не упоминали лет десять.
Вторым шагом стало создание нового пула "больших писателей". Быстро, с помощью американской системы премий. В советской системе премия была итогом, удостоверением народного признания. Как я получил премию Ленинского комсомола за "ЧП районного масштаба"? Сначала повесть ругали, запрещали. Потом, когда она уже во всю шла в театрах, переводилась и расходилась стотысячными тиражами, премия стала формальным признанием: "Да, книга состоялась, ее читают и одобряют". Премия шла за признание, а не вместо него.
— То есть, вас не назначили получателем этой премии?
— Американская система премий работает иначе. Часто награждают никому не известные книги или даже рукописи — по "тусовочному" или родственному принципу. Эти тексты потом искусственно раскручивают через все каналы, но читатели их, как правило, не принимают.
"В итоге мы получили когорту авторов, узнаваемых по фамилии, но не читаемых. Они существуют только благодаря системе премий — "Большая книга", "Ясная Поляна", "Букер". Отключи их от этой "кормушки" — и они исчезнут"
Яркий пример — писатель Кабаков. Его подняла либерально-премиальная система, он считался лидером направления. Но когда от него потребовали сделать резко критичное заявление, он отказался, не желая окончательно ссориться с властью. Его моментально отключили от поддержки.
Раньше его книги сопровождались шумом, рецензиями, интервью. А после — тишина. Новую книгу никто не заметил, интервью не брали. Он решил, что это личный заговор, и это свело его с ума. Хотя настоящий заговор был как раз тогда, когда его раскручивали.
"Поэтому этот новый пул писателей предельно управляем. Им достаточно погрозить пальчиком. Советские писатели в 60–80-е годы были куда более вольными — это было настоящее "гуляй-поле"
— Но у советских писателей же был мандат доверия за счет тиражей известности.
— Мандат доверия и определенный люфт — это было раньше. А эти новые, они все понимают. Им говорят: "Слушай, а ты вообще хочешь дальше попадать в длинные списки?". А ведь длинные и короткие списки премий — это все отрегулировано: по ним переводят книги. Те, кто попадает в эти списки, получают переводы. Если ты перестаешь попадать — тебя перестают переводить на другие языки. А переводят, между прочим, за счет дотаций нашего Института перевода.
"Вообще, это очень интересная организация. Я думаю, если опубликовать список тех писателей, чьи переводы они профинансировали, то мы увидим такое количество иноагентов, релятивистов и коммерческих пацифистов, что, мне кажется, этим просто обязаны заинтересоваться компетентные органы"
Антисоветчик? Или
— Вас называют "последним советским писателем". При этом ваши тиражи сопоставимы с тиражами современных премиальных авторов, а у других классиков, того же Распутина или Белова, в новое время такой читательской поддержки уже не было.
— Да, это Сергей Михалков так меня назвал. Он помог, когда застопорилась публикация "Сто дней до приказа": написал в ГлавПУР, предлагая найти компромисс. Ему ответили: "Как вы — председатель Союза писателей, поддерживаете антисоветчика?". Михалков парировал: "Какой антисоветчик? Он секретарь комсомольской организации. Он, может, последний советский писатель".
В ГлавПУРе мне объясняли: "Мы знаем, вы пишете правду, даже смягчаете. Но если критика выходит — власть должна тут же предъявить меры по ее устранению. А мер таких у нас пока нет". Вдруг позвонили: "Решили печатать в "Советском воине" (18+). Легализуем проблему и начнем работать".
Но на коллегии ГлавПУРа один генерал встал и заявил: "Это подкоп под армию. Если проголосуете "за", я направлю особое мнение в военный отдел ЦК". Все струсили, вопрос сняли. Этим генералом был Волкогонов — тот самый, кто позже активно разрушал советскую армию и ценности. Тогда я и подумал: это была та самая "пятая колонна".
"Самое печальное, что ту же методику — саботировать разумное и продвигать глупое — я вижу и сейчас"
Юрий Поляков. Фото: ИА PrimaMedia
Тема патриотизма
— Юрий Михайлович, вы же недавно были во Владивостоке в составе писательской делегации. Один из коллег, приезжавший пару лет назад, теперь заметная фигура в "новых патриотах", с персональным менеджером и большими гонорарами. Не кажется ли вам, что патриотическая риторика сегодня рискует стать таким же коммерческим проектом, каким в свое время было либеральное направление? И где грань между искренней позицией и спекуляцией — можно ли любить Родину за большие деньги, или это уже что-то иное?
— Так оно и есть. Ведь когда говорят, что те, кто уехал за границу — предатели. Они не предатели. Это люди, последовательные в своей нелюбви к России, в презрении, которое они всячески в своём творчестве демонстрировали.
"Что, вы когда-нибудь слышали песню Макаревича (признан Минюстом иноагентом) со словами "Родина" или "Россия"? Я не помню. А чтобы Пугачёва, по крайней мере, в зрелом возрасте, спела хоть одну песню о родине? Не помню. Про клоунов, про мадам Брошкину — пожалуйста"
Это русофобский пафос всех книг Акунина (признан Минюстом иноагентом), начиная с первой. Сначала — в микроскопических дозах, потом все больше. Я помню времена, недавние еще, когда, входя в любой книжный магазин, даже во Владивостоке, ты спотыкался о стопки этого Акунина. А патриотическую линейку книг по истории России Валерия Шамбарова — хрен найдешь, тебе ее будут долго искать, потом запалённую принесут.
"Просто они за эту нелюбовь, выраженную в творчестве, от государства получали награды, гонорары, премии, ордена. То есть за нелюбовь к России им платило государство. Почему? Это вопрос не к ним, а к государству"
Для сравнения приведу потрясающий пример. Первым деятелем культуры, ставшим полным кавалером ордена "За заслуги перед Отечеством", стал Геннадий Хазанов. Не Доронина, не Меньшов, не Ширвиндт, а Хазанов. А вот Михаил Задорнов действительно патриот, я с ним дружил, очень много сделавший для пропаганды патриотической, Ломоносовской версии нашей истории, умер, не имея ни одной государственной награды. Ни одной! Только знак Министерства культуры — и то при Мединском. Такова была государственная политика.
И вот они прекрасно себя чувствовали. А потом им за это перестали платить, перестали награждать, даже стали говорить, что это не нужно. Какое же решение приняли? "Поеду туда, где мне за это снова будут платить". Выяснилось, что там за это особо платить не собираются. Но что сделано, то сделано. Вот такая история.
— Я больше про моду на патриотизм. Вы же пронесли эту историю через поколения, через сложности в стране.
— Понимаете, мы, как говорится, были патриотами всегда. В 1994 году в "Комсомольской правде" (18+) вышла моя статья "Россия накануне патриотического бума". Мне тогда звонили: "Какой еще бум?". А я писал, что патриотизм — это иммунная система народа, он включается на генетическом уровне, когда государству грозит опасность. Как после больших потерь на войне начинают рождаться девочки — чтобы восстановить популяцию. Это включается само.
"В 90-е сознательно растили "манкуртов"
Помню, на ТВ мне сказали: "Слова "патриот" нет в нашем лексиконе". А те, кто взрослел в нулевые без всякой поддержки, оказались имманентно патриотичными. У них не было ни знаний, ни аргументов — им ничего не дали. И я понял: мое предсказание сбывается. Это включилось на биосоциальном уровне.
Когда государство, наконец, подключилось, пошли движения вроде единого учебника истории. Но пока до Крыма не потекли деньги, все тусовались у либеральной кормушки. А как пошли финансы — тут же подошли "патриоты". Им все равно, что делать — вытаптывать горох или сеять. Платят, значит, будут делать.
Люди во власти до сих пор любят работать с либералами. С ними проще: "Деньги получили? Будете патриотами? Хорошо. Завтра скажем поменьше патриотизма — и они возьмут под козырек". А мы не возьмем.
"Поэтому все плюшки достаются им. Они, в основном, графоманы — на творчество тратят мало сил, зато энергии хватает на тусовки и заседания. Настоящий писатель выкладывается за столом, ему не до того. А они везде: "Я! Я! Я!"
— У нас-то большинство.
— У нас большинство, поэтому фронт продержим. В 90-е я вел колонки в центральных газетах — был одним из немногих писателей, кто это делал. В "Собеседнике" (18+) мы были двумя колумнистами: я и Быков (признан Минюстом иноагентом). Мои тексты по оценкам фокус-групп стабильно получали 9–10 баллов из 10, его — 3–5. Он требовал меня убрать, но редактор, флегматичный комсомольский работник, отрезал: "Когда у тебя будет столько очков, сколько у Полякова, тогда и поговорим".
На 20-летии издания мы выпили, и я сказал ему: "Дим, можешь быть талантливее, но всегда будешь набирать меньше. Потому что людей, которые думают, как я, в России в разы больше". Он ответил: "Это потому, что я еврей?". "Нет", сказал я, "Потому что так было, и так будет". Что ж, жизнь расставила все по местам: кто уехал, кто остался.
"Людей нашего толка — больше. Этим и держимся. Но они активнее и изощреннее. Порой с изумлением видишь в первых рядах либералов тех, кто еще вчера славил Третий рейх или клял "совок"
Куда развивается литература
— Очень интересно насчет будущего книгоиздания. Более-менее всем стало уже понятно, что все-таки это элитарность, снижение тиражей, но книгоиздание это не литература. А будущая литература — будет ли это как советская эпоха, где писатели будут владеть умами читателей? Или в какую степь она уйдет?
— Литература будет развиваться по своему предназначенному направлению. Я называю это развитие "путем с обогащающими тупиками". Главная дорога — реализм, а от нее постоянно отходят боковые тропы: постмодернизм, гиперреализм, абсурд. Эти тупики нужны. Кто-то, уйдя туда, вернется с новыми приемами и пониманием, куда ходить не стоит. Так движение и продолжается.
Шучу, что тираж моего "Козлёнка в молоке" (16+) — пародии на постмодернизм, который равен совокупному тиражу всех отечественных постмодернистов, кроме Пелевина и Сорокина.
"Но влияние литературы зависит от того, что государство поддерживает. 30 лет оно поддерживало деструкцию. Чтобы изменить ситуацию, нужно, чтобы оно начало продвигать талантливую, позитивную литературу — через библиотеки, разумные премии, качественные экранизации, через Институт перевода и школьные программы. Главная опасность — наплыв имитаторов, но если систему выстроить, а советская, в целом, работала, литература снова сможет воспитывать и развивать"
Ведь дело не в том, что советское общество было "самым читающим", а в том, что оно умело читать серьезно. Тогда философский труд Фёдорова расходился 30-тысячным тиражом мгновенно. Сейчас и две тысячи экземпляров проблема. Вот, в чем разница.
Честность или позитив
— Юрий Михайлович, на премии Арсеньева (18+) в длинной прозе победила не фаворит Ольга Погодина с ее остросюжетным "Золотом Умальты" (16+), а книга Ольги Рожнёвой "Заветный берег" (16+). Члены жюри прямо сказали: первая — деструктив, а литература должна нести позитив. При этом государство, как вы отмечаете, в стороне. Получается, что сейчас сам литературный процесс, снизу, начинает вырабатывать этот запрос на позитив как главный критерий? Как вы к этому относитесь?
— Это все не случайно. Ко мне после одного из вручений подошел человек, хорошо знающий литературную кухню, и сказал: "Поздравляю. Вам снова разрешили участвовать в таких вещах, быть представителем". Я спросил: "А вы считаете, что я отличаюсь от предыдущих председателей жюри?". Он ответил: "Конечно. По мировоззрению".
Не буду давать оценки предшественникам — просто констатирую слова стороннего наблюдателя. Да, мои взгляды принципиально отличаются и от взглядов Алексея Варламова, и от взглядов Шаргунова, и от взглядов Астахова. Это не хорошо и не плохо — это просто иная позиция, иное видение литературы и ее роли. И, видимо, сейчас время именно для такого взгляда.
— Юрий Михайлович, если представить произведение о современной армии, как вы считаете, какой подход сейчас был бы правильным: честно показывать происходящее, с его сложностями и недостатками, или оно должно носить восхваляющий, парадный характер?
— Я могу сказать об этом и как писатель, и как организатор литературно-общественного процесса.
"Как писатель скажу: о войне нужно писать только правду того, кто видел ее сам. Строчки "из окопа" от того, кто там не был, смешны"
Но есть талантливые авторы — поэт Сергей Лобанов, прозаик Алексей Шорохов. Они пишут страшную и духоподъемную правду. В этом задача художника.
Задача организатора — иная. Война требует от литературы работы на победу. Некоторые темы временно табуированы, как это было в Великую Отечественную: правда о войне прорывалась поэтапно, через годы. Сейчас этот процесс будет короче, но пауза неизбежна. Пока главное — поддержка армии. Время для анализа ошибок и потерь придет позже.
Но уже сейчас есть серьезные авторы, прошедшие через СВО. Их слово звучит. Мы, наконец, получив грант, сделали фильм "Стихотворцы обоймы военной" (16+) — о 20 лучших поэтах-фронтовиках и их сегодняшних преемниках. Живая перекличка поколений.
И только сейчас дошло: фронтовую поэзию нельзя было изгонять из эфира и учебников. Дожили до того, что 9 мая не услышишь строчки фронтовика! Ее надо было насаждать, как картошку. Война, увы, включает защитные механизмы общества. Очень надеюсь, что в будущем государство научится "оздоравливаться" без войны.
Молодое поколение
— Пока, конечно, рано говорить, но вы уже видите себе смену?
— Я всегда старался поддерживать молодежь. Когда руководил "Литературной газетой", у нас было много полос для молодых авторов, мы их всячески отмечали, учредили премию "За верность Слову и Отечеству" имени Антона Дельвига, в том числе и специально для молодых.
"Я смотрел на это с большой надеждой. Потому что одно время, наблюдая за тем, что вытворяют такие премии, как "Большая книга", "Ясная Поляна" и "Букер" — я видел, что они культивируют в молодежи этот депрессивный настрой, коммерческую нелюбовь к родине. И что самое поразительное — видно, что это не по чьему-то злому умыслу, а как бы само собой"
Говоришь с молодым автором — вроде нормальный человек. А начинаешь читать его тексты — и спрашиваешь: "Зачем?". А он в ответ: "Ну, вы же понимаете. Это же проходной билет туда".
Искусственный интеллект против таланта
— А что насчет искусственного интеллекта. Это сейчас всех интересует. Многие, так сказать, балуются сейчас с ним. Как думаете, заменит он литературу?
— Эпигоны только тиражируют чужие открытия, сами не создавая ничего нового. Искусственный интеллект действует так же — комбинирует и адаптирует уже известное. А потом появляется новый Маяковский, и все начинается сначала.
"С точки зрения здравого смысла: приспособленцев и графоманов, которые лишь повторяют чужие приемы, можно заменить одним щелчком. Талант — не заменишь. Он, как говорил Пастернак, единственная новость"
Мы проводили эксперимент: ИИ попытался создать текст "под Полякова" на основе моей же главы. Когда оба варианта зачитали аудитории — ни один человек не ошибся, где оригинал, а где машинная подделка.
Как сказал мой учитель Владимир Соколов: "Стиль у писателя появляется не тогда, когда он понимает, как должен писать, а когда понимает, как писать не должен".
