Кокошники в соцсетях, этно-фестивали и популярные в чартах стилизации народных песен — кажется, традиционная культура переживает ренессанс в стране. Но фольклористы Ставрополья почти не звучат на городских праздниках, а хранителей подлинных традиций в местных станицах можно пересчитать по пальцам. За три года умерло 46 исполнительниц из 100, констатирует этнограф и руководитель ансамбля "Лествица" Владимир Гуськов. Осталась ли в Ставрополе живая традиционная культура, что такое "наточить воду" и зачем исследователю плыть за 400 километров по реке, чтобы услышать настоящие песни — об этом музыкант рассказал в интервью корр. ИА Stavropol.Media.
Молекулы лаборатории этнозвука
— Ставропольской аудитории вы знакомы как руководитель ансамбля "Лествица". Можете рассказать, как появился коллектив?
— До сих пор неизвестно, когда был создан коллектив. Любой творческий человек вряд ли фиксирует что-то начальное для себя, если это связано с творчеством. Первые выступления в таком формате начались где-то 13 лет назад, как "Лествица" мы существуем 11 лет. Всё это время можно обозначить как период формирования творческой мысли, и он до сих пор не закончился.
Сказать, что у коллектива есть какая-то чёткая структура или основа, сложно. За это время состав команды неоднократно обновлялся. В какой-то момент я стал называть это священнодейство творческой лабораторией звука. Это гораздо комфортнее: всё, что родилось за это время, родилось внутри лаборатории. Кто-то пришёл, кто-то ушёл, каждый привнёс в звук "Лествицы" что-то своё. Люди меняются, а творчество остаётся.
— Как менялся коллектив "Лествицы" и что из себя представляет сейчас?
— Как показывает время, есть такое понятие как жизнеспособность одного состава — примерно 3–4 года. Постепенно появляются недоговорки, к тому же артисты вырастают и готовы делать что-то своё. Раньше я относился к этому с болью, а сейчас больше радуюсь, потому что работаю как передатчик материала. И если эти знания способны родить что-то ещё — это для меня самая великая радость и самый правильный результат.
Многие музыканты других коллективов говорят: ты работаешь не с людьми, а с материалом. Если ты руководишь коллективом, должен понимать, что к тебе приходит продукт, из которого после ты мешаешь состав — и получается салат. На протяжении 12 лет я с этим делом борюсь, мирюсь, и не всегда это для меня просто.
Ансамбль "Лествица". Фото: из личного архива Владимира Гуськова
— Как происходит процесс создания материала?
— Есть несколько вариантов, из них я более-менее понимаю три. Первый, самый простой и распространённый — когда материал приносит руководитель. Так случились 85% наших песен. Я много слушаю традиционной фольклорной музыки, в том числе собранную в собственных экспедициях.
То, что я слушаю, меня периодически начинает мучить. Оно пропевается сначала внутри меня несколько дней или месяцев. Потом в какой-то момент я хватаю инструмент, какой под руку попался, и начинаю с ним сотрудничать. После я представляю этот материал на репетиции.
Второй вариант — кто-то приносит песню из коллектива. И третий, который как правило получается крайне редко, но для меня, наверное, самый ценный — когда всё происходит стихийно. Всё как будто рождается извне. У некоторых философов есть понятие эфира. И здесь мы словно его начинаем немножко цеплять. Получается такая вот импровизация.
— Какие инструменты используются в работе "Лествицы"?
— Есть фольклорное произведение, от которого ты отталкиваешься. В нём текст, своя ритмика. Но внутри этой мелодики ты что-то можешь себе позволить или нет. Мелодический рисунок, который мы слышим в аутентичной фольклорной традиционной записи, записанной нами или этнографами, мы стараемся не менять. Но облагораживающие моменты — добавить гитары и инструменталистики, накинуть джазовых гармоник — это пожалуйста. Добавить нехарактерный для традиции второй, третий голос — тоже можно. Иногда даже допустимо включать оправданные для традиционной культуры мелодические изменения. Но это тонкая работа, которая связана с вопросом: могу ли я вообще это делать, тварь ли я дрожащая или право имею?
Какие инструменты мы используем? Например, струнные, как правило, флейты, духовые и голоса. Применяем и перкуссионные — бубен, южноиндийский барабан канджира, разные этнические перкуссии, в основном нехарактерные для русского населения. Это либо Восток, либо Бразилия. У нас есть пандейру, которая очень похожа на бубен и по звуку, и по форме, но всё-таки это не он. Музыкант у нас играет внутри не только русской традиции, что позволяет нам называться страшным словом "мультикультурализм".
Я играю на гитаре, на бузуки, на гуслях двух типов — шлемовидных и крыловидных, на балалайке, на мандолине, на колёсной и на кельтско-британской лире. Всё, что имеет струны и называется щипковым инструментом, в принципе мне дозволительно. Ещё играю на калюке — это такой простой духовой инструмент. На всём этом я научился играть сам, как и мой коллега Алексей Лис. Соответственно, как музыканты, мы ориентируемся непонятно на что. Коллеги российского уровня с должным образованием иногда замечали, что в нашем звуке строго говоря ни одного аккорда нет. По сути, мы существуем вне традиционного понимания музыки, но внутри понимания византийского музыкознания, традиционных форм музыкального творчества, потому что там тоже не было аккордов, всё строилось на квартах и квинтах.
— С фольклорным материалом каких стран вы работаете?
— Балканы, Африка, Россия, Украина, Беларусь, Сербия, Босния, Македония, Хорватия, Эстония, Осетия. Представьте, вы слушаете французскую музыку, американскую, британскую, удмуртскую и татарскую. И в принципе вы же их можете петь. Вот это происходит и с нами. Только мы слушаем традиционный фольклор. Мне, допустим, может понравится эфиопская композиция, и мы можем внедрить этот звук в русскую песню. Если некрасиво — значит, несоединимо.
Музыканты ансамбля "Лествицы" играют на инструментах разных народов. Фото: из личного архива Владимира Гуськова
Фестивалей больше, культуры — меньше?
— На обывательский взгляд, в России и в крае сейчас наблюдается всплеск интереса к этнической культуре, появилось больше фестивалей. Насколько это так?
— В ответе на вопрос периодически буду обращаться к цитатам. Как известно, количество не всегда порождает качество. Это первая цитата. А вторая предвосхищает мой ответ: мы ищем смысл, забыв о том, что всё за нас поняли наши старики. И здесь вопрос о том, кто движет эти праздники, чем руководствуется, создавая их, и есть ли в действительности опора на народную память.
Если бы мы искали смысл, обращаясь к старикам, возможно, это было бы здорово. Но такие праздники, такие фестивали крайне редки — где поколение молодое может пообщаться с поколением старшим. Есть фестивали, где вдумчивые, хорошие, серьёзные фольклористы, этноджазовые музыканты общаются друг с другом. Но это редкий случай.
Как бы не было парадоксально, но господдержка некоторым инициативам даже мешает — мы недавно были на таком мероприятии. Есть хорошие примеры, где поддержка государства сыграла значительную роль, и это послужило появлению культовых фестивалей. Есть примеры хороших событий, например, в Шереметьевском дворце в Санкт-Петербурге, в Шушенском, в Казани.
Но всё то, что проводится в городах, на что тратится большее количество финансов (что меня нескончаемо расстраивает), чаще носит характер, абсолютно никак не связанный с деревенской культурой. Это связано с культурой городской. Если мы будем углубляться в исторические дали, увидим следы ярмарочной культуры, которая появляется в городах в XVII–XVIII веках. Например, наша привычная Масленица с чучелом, сожжением, перееданием блинов абсолютно не связана с деревней или с язычеством славян. Если и искать параллели, то только с язычеством Рима, где праздновались Сатурналии примерно в то же время. Нужно понимать, что ты празднуешь.
Кроме того, я не вижу, чтобы на Масленицу массово выходили петь фольклорные коллективы, как было раньше. Заметил, что у нас реже стали брать "живых" музыкантов для озвучивания городских мероприятий. Чтобы выйти выступить на приличном масштабном событии, тебе нужно иметь плюсовку — а уважающий себя народный коллектив зачастую не готов на такое идти.
Было время, когда и нас в том числе допускали работать в Центральном парке, давали площадку. Мы играли с детьми в традиционные игры, пели песни. К сожалению, это время прошло. Подъём национальной мысли выглядит не так, на мой взгляд. Традиционная культура — это не только культура праздника, это и культура уважения к старости, к посмертию. Таким образом городские мероприятия, нацеливаясь на максимальную понятность для посетителей, теряют мелькающие следы традиционной народной мысли.
— Есть ли в Ставрополе места, где можно ознакомиться с традиционной культурой?
— У нас есть Дом народного творчества в Ставрополе — изумительное место. Чтобы вы понимали, там проводятся мастер-классы по традиционному вокалу, концерты народной музыки, выставки, куда со всего края свозятся мастера-ремесленники, хоровые конкурсы. Иногда выступают местные ансамбли. Не говоря об усекающемся уже в своём количестве ансамбле казаков-некрасовцев. Ещё недавно там выступали молодёжные коллективы от греческой школы — прекрасные девчата и мальчики пели народные песни в сопровождении соответствующих инструментов. Кстати, в Ставрополе можно услышать и горловое пение. Но кто бы об этом знал?
Если говорить о мероприятиях, то в Ставропольском крае пока сейчас нет ни одного, которое в действительности было бы связано с традиционной культурой. Но есть интересный фестиваль "Песни ветра" (6+). Мы там участвуем. Не могу назвать всех приглашённых участников удачным выбором, но в прошлом году, например, в город приехал парень из Калмыкии, демонстрировавший горловое пение, это было увлекательно.
Ещё до пандемии коронавируса мы организовывали вместе с меценатом и иконописцем Вячеславом Пахомовым этнофестиваль, по принципу Burning Man (18+) построенного на натуральном обмене и энтузиазме творцов. Мы столкнулись с массой проблем, когда договаривались о месте проведения. Но, когда всё же его провели, привезли туда звёзд мировой этнической сцены, столкнулись с главной бедой: на фестивале не было людей. Они настолько пресыщены ленностью, что развить какую бы то ни было традиционность в этом, увы, пока невозможно.
Ещё раньше мы создавали фестиваль с мэрией Пятигорска, привозили инструменталистов из Ирана и Сенегала — легенд этнической музыки. На протяжении двух дней сцена была забита легендами музыки, один из коллективов не собирался до этого 15 лет. Казалось бы, Пятигорск, театр оперетты, всё культурно развито, приезжие отдыхают. Нам оказали огромную поддержку, привезли рояль на Новопятигорское озеро. У сцены стояло, наверное, человек 40.
Владимир Гуськов на сцене фестиваля "Песни ветра" (6+). Фото: из личного архива Владимира Гуськова
О "новом" фольклоре и ступеньках к культуре
— Растущее увлечение народностью порой кажется несколько поверхностным: например, русской народной песней называют эстраду, либо осовремененные электронные композиции. Как относитесь к этому феномену? Есть ли шанс, что поп-культурный интерес конвертируется в углубленное внимание к культуре?
— Ответ на этот вопрос можно рассматривать с двух позиций. Во-первых, периодически я горд за то, что происходит, например, на масштабных мероприятиях в городе. В прошлом году на "Российской школьной весне" (6+) в Ставрополе выступали коллективы, которые обращаются к традиционному материалу, но значительно его аранжируют. Они круто делают своё дело внутри своего музыкального пирожка. У нас другой пирожок, другие правила. Мы делаем такой, который вряд ли будут есть. Если у них с капустой или с картошкой, то у нас скорее с ливером — ещё подумают прежде чем его купить. А с капустой и картошкой быстрее расхватают.
И вот эти композиции звучали очень интересно. Не думал, что это сейчас популярно среди молодёжи, детей. В этом случае чётко выстроилась позиция "русская традиционная". Оно может быть и несколько притянуто за уши. Но внутри любого интереса должны существовать ступеньки, по которым человек должен либо прийти, либо уйти. И такие композиции — одна из ступенек к русской культуре. И потихоньку, пусть к этому придёт только 10% от тех, кто начал путь, пусть даже 1% — но он углубится в тему народной традиции, задастся вопросом, расспросит свою бабушку. А в противном случае эти люди даже не начали бы интересоваться.
Но есть у осовременивания культуры и другая сторона. Недавно в такси услышал ремейк песни Иванова "Боже, какой пустяк" (12+) — его в свойственной народной манере пела исполнительница "Матушки-земли" (6+) Татьяна Куртукова. Произведение, на мой взгляд, стало частушкой и потеряло любой смысл. Проблема в том, что это не просто танец на костях традиционной культуры, это осознанное глумление над народной традицией. В этом абсолютно нет поэтики, даже близкой к традиционной. Скорее такие композиции можно назвать продолжением засилья псевдонародного искусства советских времён.
Наверное, золотая середина — пример группы Settlers. У них есть интересные народные композиции в джазовой обработке, но набрала миллионы, а может и больше, прослушиваний на стримингах, наименее традиционная из них. Но меня утешает мысль, что люди, которые включат эту песню, будут попадать и на более нишевые вещи.
И таких примеров можно привести не один, не два, не три. Они потихоньку приходят на городские мероприятия. Люди, которые занимаются традиционными формами искусства, в какой-то момент понимают, что на ту же Масленицу от них ждут фольклора под биты. Со временем это начинают пропускать, поскольку песни про мамочку на саночках уже приелись. И это уже им нравится.
— Есть ли какие-то удачные примеры работы с традиционной культурой в России или в других странах?
— Да, шикарные примеры в Нальчике, на Северном Кавказе. Там сейчас есть огромная волна популярности традиционной музыки. Что интересно, её в один момент подняли молодые люди, которые ездили, записывали бабушек и начали всё это дело исполнять.
Ввиду того, что народы Кавказа зачастую существуют малыми этническими группами, у них есть большее ощущение причастности к своей культуре. От звуков традиционной гармошки они испытывают колоссальную гордость, сидят на концертах забитыми залами. Мы недавно выступали на таком мероприятии в Нальчике — получается, малые народы теперь нас подтягивают.
Есть хорошие примеры этнокультурных центров в Новосибирске, которые, держатся на гражданских инициативах. Иногда такие сообщества формируются вокруг конкретной личности. Так, например, происходит в Воронеже и и в Москве — там некоторые коллективы уже становятся делом семейным, подтягивается молодое поколение.
"Ненужные бабушки" и "наточенная" вода
— Насколько фольклору и другим артефактам народной культуры в Ставропольском крае уделено внимания?
— Увы, неоднократно бродил по разным коридорам власти и грантовым конкурсам с проектами. В одном, например, предлагал объездить край за год, пообщаться с носителями фольклора, выпустить сборники печатные с аудиоприложением, подписать каждое село, так, чтобы каждый житель мог бабушку свою послушать после того, как она умрёт. Дополнить всё анализом произведений, историей певуньи, увековечить каждое народное слово. Мне дают добро, предлагая даже большие суммы, чем нужно, я, полный надежд, обзваниваю своих бабушек, они меня ждут. А потом дело заминается, и ответа не находится — однажды и вовсе мне намекнули на то, что такие проекты и бабушки, мягко говоря, несовременные и никому не нужны.
А тем временем за три года в крае умерло 46 исполнительниц из приблизительно 100 — то есть половина.
Мне кажется, развитие традиционного искусства, которое поднимает глубинный пласт, а не играется с "белыми берёзами", может двигаться только на воздушной тяге тех, кто это делает, на их личных финансах или меценатстве. И как правило, это вообще не понимает народ.
Утешает, что традиционная культура погибнуть не может. Она в любом случае развивается и находит новый виток. Мы мыслим на этом языке, думаем этими мифологемами. Рано или поздно они что-то родят, но другой вопрос — что.
— Какие пласты культуры Ставропольского края ещё остаются неисследованными? Что здесь сохранилось?
— К великому сожалению, ещё пять лет назад я мог бы говорить о существовании традиции в её полноценном понимании. То есть, о более-менее выстроенном календарно-обрядовом цикле или жизненном: колыбельных, играх, проводах мужиков в армию, выдаче невесты. Сейчас этого уже нет.
Мы можем сказать, что в некоторых сёлах, пяти-шести, ещё есть традиция казачьей лирики. Это поздний материал. В редких случаях можно записать свадебный, традиционный фольклор, эпические песни. Чуть лучше ситуация с походными и строевыми композициями из-за повышенного интереса к этой стороне. Но ансамбли, которые это исполняют, уже интерпретируют материал по-своему, поют так, как они это видят.
В единичных населенных пунктах остались певуньи: можно назвать Елизаветинскую, Новоалександровку, в Старопавловской есть шикарнейший коллектив. Надеюсь, что все они всё ещё живы на данный момент. Если сильно покопаться, ещё что-то можно успеть сохранить. Люди недолговечны.
Ещё пока можно попробовать поговорить с казаками-некрасовцами — это потомки донских и хопёрских казаков, которые ушли с Дона в петровские времена, в начале XVIII века и больше 240 лет жили вне России. Человека три осталось, дай Бог, из тех, кто действительно ориентируется, хранителей. Но и это свидетельствует о полноте их традиций. Потому что фона у них уже нет. Хотя о них ещё будут говорить даже после их смерти — не потому, что они великие, а потому, что у нас должна быть какая-то культурная карточка в регионе.
Абсолютно точно нужно филологам исследовать суржик, пока он ещё жив. Потому как, на мой взгляд, подобного этому культурному феномену нигде нет. Возможно, только поморскоговорящий язык коми-русского населения может быть рядом положен.
Суржик очень разный, у нас носит скорее локально-географический характер. Большинство слов, свойственных для той или иной территории привязано именно к местности. С этим нужно разбираться, причём не только с точки зрения фиксации этих слов, а уходить в выработку системы образности в мышлении.
Элементарный пример: что такое "наточить воду"? Набрать воды. Почему? Потому что в селе, где так говорят, речка течёт, и у неё есть исток. И вот лучше брать воду там, а не где-то посреди речки, где что-то помыли, постирали, корова прошлась. Вот и получается характерная только для этого места цепочка: источить, наточить, то есть набрать чистой воды от истока. У нас бабушки, прабабушки эти слова ещё говорят. А уже дяди, тёти больше отрицают эти выражения. Но всё очень интересно, это объясняет не только то, где и почему это слово возникло.
Если мы увидим фон рождённых суржиком слов исключительно ставропольских, здесь можем совершить открытие, которое достойно как минимум докторской. Если умело копнуть даже в одном произведении, можно столько нарыть.
Этномузыкант из Ставрополя — о фейковом фольклоре, сказках и "ненужных" бабушках. Фото: из личного архива Владимира Гуськова
О сказках-спектаклях и крыловых хороводах
— Среди ваших находок как исследователя — собранные на территории Ставрополья сказки казаков-некрасовцев. Можете рассказать о них?
— Как правило, это бытовые сказки. Казаки очень гордились тем, что к ним попадали русские произведения, при этом вольно их интерпретировали. Порой они перерабатывают на свой лад даже авторский материал. Но главное, что не делили народную легенду, сказку и духовный стих на различные понятия. И в таком случае у них происходило что-то очень похожее на народный театр.
Сказитель мог тебе рассказывать народную легенду про Иосифа Прекрасного: вот было у отца три сына, старшие решили младшего отвезти, чтоб его разбойники забрали. Едут, он говорит: "Можно к маме схожу на могилку попрощаться?" Отправили, он сел и плачет: "Рахиль, Рахиль, моя мать, не слышишь ли моего гласа", — и тут сказитель начинает петь. Здесь мы можем говорить о том, что сказитель просто не разделяет жанры народной легенды и духовного стиха.
В других регионах сказку редко насыщают другими элементами, практически не вплетают жанры — мало где сказитель создаёт политекст, как на Ставрополье. И эта компиляция говорит нам о той форме сказительства, которая существовала ещё в XVIII веке, в начале XIX века, когда ещё не умерло скоморошество. Когда сказитель имел у себя несколько вариантов природного дара — и спеть мог, и сыграть, и сплясать, и былину рассказать, и духовный стих, и сказку.
И такой обычай рассказывать сказки мне удалось зафиксировать. Не во всём материале, но несколько таких полноценных минут, примерно 15, я записать сумел. Такое живое бытование традиции, которое ты слушаешь и щупаешь, невозможно сохранить в тексте. В повествовании ты вынужден прожить до конца текст. Исполнитель даёт различные краски, важные для культуры. При современном прочтении сказки такая манера абсолютно утрачена.
— Какие региональные находки удивили вас как исследователя?
— Аудиозаписи сказок казаков-некрасовцев. Считаю, что значительная история. По моим данным, до этого их никто не записал в аудиоформате, только от руки.
В Марьинской я записал полноценный комплекс свадебного обряда. До этого считалось, что в станице нет фольклора, но мне удалось разговорить носителей.
Не так давно удалось раздобыть выпускную квалификационную работу из Гнесинки. Нашёл её на онлайн-барахолке за 1,5 тысячи. Кто-то на развале купил случайно, решил перепродать. Ещё не исследовал внимательно, есть ли в этом ценность, но по первичной оценке — это что-то колоссальное. В 60-е годы ХХ века, когда казаки-некрасовцы только вернулись в страну после многих лет жизни в Турции, к ним выехала автор исследования.
Тогда все жители были носителями традиции и знали, как правильно заводить крыловые хороводы. Ведь в фольклористике до сих пор непонятно, как его правильно водить, что за песни поются в это время? А в найденной ВКР, напечатанной на машинке, есть и песни с нотацией, и схемы. Там чётко расписано, как движутся мужчины, а как женщины, в какой момент звучит та или иная строчка. А это уже можно реконструировать, как хоровод заводили в поле, без ограничений сцены. Ведь этот танец, как говорят классические исследователи, надо снимать с вертолёта.
— Насколько вообще носители культуры понимают ценность того, что они несут в своей традиции?
— Самый лучший случай, когда они своей ценности не понимают. Тогда ты можешь зафиксировать живое бытование традиции. Когда сказители привыкают к вниманию, можно наткнуться на фразы: "Я уже пела эту песню, приезжали уже в прошлом году, записывали меня уже. Что ещё вам дать?". А после уговоров и пары всё-таки спетых строчек исполнительница может остановиться и предложить почитать у других исследователей — мол, дальше текст сами знаете.
А когда ты приезжаешь в глубокие сёла, — там ты чужой. Сиди в сторонке, с диктофоном и слушай. Для исследования не требуется большого количества времени — просто нужно быть готовым к погружению. Это непросто, но нужно иметь достаточную степень выдержки, подкованности и интереса. Фатального интереса до безумия.
Порой ты можешь записывать абсолютно неинтересную, как тебе кажется, вещь, от которой ты начинаешь засыпать — например, не твой жанр попался. А потом при разборе выясняется, что такого материала, который ты собрал, и не было никогда.
Мне удавалось попадать на такие записи. Скажем, на Пижме, в Коми, — это для меня хрестоматийный пример традиции, которая не изменилась с XVIII века.Там нужно было плыть 400 километров по реке, чтобы приехать в одно село, где живёт человек 200, может быть. Среди них — бабушки, которые зимой, кроме как едят и "на питухи" ходят — пьют чай возможно с чем-то горячительным и поют.
И питуха может продолжаться 9–12 часов, с самого утра. А что ещё делать? И там, конечно, очень всё это долго, всё непривычно. Ты чужой, потому что ты их не понимаешь до конца.
Другая история — когда ты приезжаешь в казачье село, где тебе специально собрали бабушек, которые тебе будут петь, они уже знают, что исполнят, а что нет. Здесь очень важно расположить к себе традиционного вокалиста, иначе ничего не получится. Нужно войти своим, сказать, что мы знаем, это очень важно. Может быть, здесь у вас и неважно, но для нас важно. Что мы хотим передать это детям. Ты должен говорить на их языке. Могут и не понимать, зачем эти песни нужны, но их уровень подкованности и знаний — они поняли, что им мама тоже передала это, они теперь это зачем-то хранят. Тогда начинают открываться.
А если вдруг ты скажешь, что знаешь о какой-то местной песне, и попросишь её запеть — здесь абсолютно точно уже будешь свой. Если приезжаешь к сказочнице и рассказываешь её сказку, она, конечно, поведает тебе в 600 тысяч раз больше.
Быть увлечённым этим процессом, возможно, может только страшно душевно больной человек, точнее болеющий всей душой. А именно таким и является фольклорист и любой человек искусства, музыкант. Возможно, именно поэтому мы иногда слишком резко защищаем то, что любим. Но я верю, что мы все окультуриваем население. Просто порой не знаем, как правильно это сделать. И я прекрасно понимаю, что тот путь, который я избрал, — до удивительного мифологически утопичен.
